– Почему? – обиделся лейтенант.
– Свидетели – подчиненные этого вашего потерпевшего.
– А то, что они будут сознательно клеветать на моего сотрудника. Терпила – директор, свидетели – его работники. Ну, включи мозги, лейтенант.– Проработавший в МВД почти четверть века Мухомор безошибочно угадал звание дознавателя, несмотря на то что тот был в штатском.
Лейтенант смутился и виновато посмотрел на Сысоя:
– А у тебя есть другое мнение? – Петренко по-хозяйски уселся за стол дознавателя, достал очки и прочел первую строчку из протокола опроса свидетеля: – “Настоящим подтверждаю, что, когда я зашел в кабинет, гость г-на Дамского…” “Г-на” – это что?
– Господина,– ответил лейтенант.
– А я другое подумал,– оскалился Мухомор.
Мартышкин клекочуще засмеялся шутке начальника РУВД.
Спустя секунду к нему присоединился и дознаватель.
– Так что делать будем, товарищ подполковник?
– Это,– Петренко бросил на стол листы протокола,– в корзину. А когда явятся потерпевший и свидетели, отправь их ко мне. Своего человека я забираю.– Начальник РУВД мотнул головой в сторону стажера.– Нечего ему здесь париться. У нас два убийства в районе, а людей не хватает. Пусть потрудится на благо отчизны, свидетелей расспросит, если силу девать некуда.
Лейтенант расстегнул наручники на запястье Сысоя и в нерешительности замялся.
– А как же я объясню, что подозреваемого отпустил?
– Под мою ответственность,– гордо заявил Мухомор и выплыл из кабинета, подталкивая в спину младшего лейтенанта.– Скажешь руководству, что приезжал Андрей Викторович Баклушко, – подполковник представился славящимся своим идиотизмом прокурором Приморского района, – и забрал невинно оклеветанного сотрудника с собой. Ты им фамилию свою называл? – прошипел Петренко на ухо Мартышкину.
– Называл, Николай Александрович. Гиббонов,– радостно зашептал стажер, наученный коллегами-операми, что в щекотливых ситуациях следует использовать чужое имя, и вдруг начал трястись в приступе захлебывающегося хохота.
– Вот тут ты молодец,– похвалил Мухомор, продвигаясь к выходу из линейного отдела милиции и пытаясь успокоить младшего лейтенанта.
В два часа ночи майор Соловец вышел из лифта, достал ключи от своей квартиры и тут заметил, что из мусоропровода идет дым.
Соловец подумал, что какой-то идиот бросил туда окурок, от которого загорелся мусор, и, будучи примерным гражданином, сходил домой, тихо, чтобы не разбудить жену и детей, набрал там ведро воды и вылил ее в мусороприемник.
Дым вроде прекратился.
Но, только Соловец собрался уходить с лестничной площадки, опять потянуло паленым.
Майор сбегал домой, еще раз набрал воды и вернулся к мусоропроводу
Вылил полведра – дымить перестало.
Покурил минут пять – дым снова пошел.
Так Соловец провел возле мусоропровода почти три часа, заливая начинавший тлеть мусор и бегая домой пополнять запасы воды. Потом ему это надоело, он плюнул на все, вылил из ведра остатки воды в темное жерло мусороприемника и ушел спать.
Наутро у подъезда его остановил дворник, знавший, что примерный гражданин Соловец служит в милиции.
– Прикинь, Георгич,– сказал дворник, дыша перегаром.– Ночью к нам сварщик приезжал, рассекатели в мусоропроводе ставить. Ну, бутылки чтоб бились, банки… Короче, чтоб не застревали. Только он приступил к работе, какой-то идиот вылил ему на голову ведро воды. Мужик озверел, но немного подождал и снова за электрод взялся. Только начал варить – ему опять вода на башку льется. Остановился – прекратилось. Опять включит аппарат – снова полведра, как, блин, специально. До пяти утра мучался. Уехал злой, мокрый, грязный, как свинья. Теперь в соседние подъезды идти отказывается. Говорит, у нас в доме чертовщина какая-то творится. Георгич, ты эту сволочь, что с водой развлекается, случаем, не знаешь?
– Не знаю, дом большой,– холодно ответил невыспавшийся майор и, скромно потупив взор, устремился к остановке автобуса.
Голый зад – ежу отрада…
Для инспектора по делам несовершеннолетних лейтенанта Волкова и его приятеля, дознавателя Чукова, эта ночь тоже была полна приключений.
Хорошо выпив после осмотра места происшествия на рынке и не найдя оружия, из которого завалили двоих армян, коллеги пошли по домам, благо жили неподалеку. Но, по совершенно несчастливому стечению абсолютно случайных обстоятельств, путь в родные гнезда неадекватных “скворцов” [Скворец – сотрудник милиции (жарг.)] проходил мимо парка, где возвышалась древняя карусель. С деревянными скамеечками, подвешенными на цепях, и раскрашенной лошадкой на куполе.
Чукова прошибла ностальгия по тем временам, когда он, одиннадцатилетний ученик первого класса начальной школы, наряженный в костюм матроса, катался на этой карусели вместе с мамочкой. И дознаватель предложил Волкову вспомнить детство золотое.
Приятели зашли в парк, нашли рычаг, который эту самую карусель заводит, и стали спорить, кому первому начинать кататься. Спорили они, спорили, пока наконец Волков не родил рационализаторское предложение, как это осуществить на пару.
– Давай,– сказал покачивающийся от порывов ветра лейтенант,– найдем веревку, привяжем к рычагу, сядем на карусель, дернем и поедем. И никому не обидно!
На свою беду, веревку они нашли…
Пришедший к восьми утра на работу механик, занимавшийся профилактикой оборудования в зимний период, снимал их с помощью вызванного из ближайшего строительно-монтажного управления крана.
Измученных, трезвых, покрытых инеем, не способных самостоятельно ни ходить, ни стоять.
Да еще к тому же без ботинок и пистолетов, коими они пытались, в очередной раз пролетая мимо будочки карусельщика, попасть в этот проклятый рычаг.
Еще они громко кричали, но глухой ночью их никто не услышал.
Майор Чердынцев сидел в своей каморке, прихлебывал утренний вермут и смотрел телевизор.
Выпуск питерских новостей был посвящен демонстрации прокоммунистически настроенных граждан, прошедшей накануне вечером в Василеостровском районе.
Сначала минут пять показывали колонны митингующих, целенаправленно бредущих по Большому проспекту к памятнику Ленину, что стоит напротив здания бывшего райкома комсомола, потом дали организатору мероприятия сказать пару слов в микрофон и на середине недосказанной фразы микрофон убрали, затем опять камера заскользила по лицам собравшихся – медленно, под большим углом, чтобы зритель не понял, сколько на самом деле народу собралось на очередной “марш трудящихся”. Корреспондент взахлеб вещал о двух тысячах демонстрантов, но, по оценке опытного Чердынцева, их было человек сто.
Репортаж закончился фразой ведущего, способной согреть душу любого мало-мальски здравомыслящего человека с минимальным чувством юмора:
– И вот, когда демонстрация завершилась, на проспекте остались только милиция и мусороуборочные машины…
Майору немного мешало повизгивание трех задержанных – некоего “издателя Дамского”, его “адвоката” и “начальника охраны”, но он стоически не обращал на них внимание.
Эта троица заявилась в отдел к четырем утра, пыталась скандалить, требовала выдать им для расправы стажера Мартышкина и не угомонилась даже после третьего предупреждения Чердынцева. Тогда рассвирепевший майор кликнул пэпээсников и поместил троих наглецов в пустующие клетки “обезьянника”. Сержанты, разумеется, предварительно провели с нахалами “разъяснительную” работу…
В окошечко дежурки просунулась голова дознавателя Гекова.
– Что у нас сегодня? – спросил Геков и обвел мутным взглядом стены каморки.
– Продолжаем работать над вчерашней мокрухой,– спокойно ответил Чердынцев, не имевший никакого касательства к оперативной работе и которому была по барабану любая раскрываемость.– Скоро Мухомор явится и определит вам фронт работ.
– Стакашок не нальешь?
– Историю расскажу. Смешную,– пообещал Геков.
– Ладно,– согласился Чердынцев.
– У меня сын в детский садик ходит, в подготовительную группу. Ну, вот, вчера у них спрашивали, кто и чем из родителей может помочь садику. Отремонтировать там, покрасить, денег дать,– объяснил дознаватель.– Ну, один киндер сказал, что папа у него сантехник, может трубы поменять, другой – что штукатур, может стенку подремонтировать, третий – что водитель грузовика, может что-нибудь привезти… Мой подумал и говорит: “А мой папа может повара в тюрьму посадить”. Во как! Растет смена, растет…
© 2018